Жертвоприношение Ханле Густор: где заканчивается тело?

Вот эту красивую белую лошадку собираются принести в жертву на буддийской мистерии Ханле Густор, именно с ней собираются совершить то, что называют sacrifice.
Хозяин привел лошадку в Ханле Гонпу, помыл, вычистил и сейчас бережно придерживает ее, успокаивает.
Кстати, животное для sacrifice очень тщательно выбирается ламами заранее, и для семьи это очень большая честь - участие в sacrifice.

Но мы начнем с языковых дистинкций, с языковых рамок, потому как именно они определяют смысл происходящего и именно, благодаря им, каждый из нас видит то, что может описать с помощью имеющихся у него/нее слов/понятий/нарративов.
Говоря о «жертве» в тибетском буддизме, важно сразу сделать одно принципиальное уточнение:
в тибетском языке нет одного слова, полностью совпадающего с европейским понятием «жертвоприношение».

Вместо этого используются разные термины — в зависимости от смысла, контекста и уровня ритуала.
И это различие принципиально.
Самый распространённый и основной термин в буддийском контексте — མཆོད་པ་ (mchod pa).
Его переводят как предложение, подношение, жертва, почитание, offering.
Речь идёт не об убийстве и не об утрате, а об акте подношения, посвящения и уважения.
То, что предложено, предлагается.
Именно mchod pa используется в монастырских ритуалах, подношениях божествам, в ритуалах Цама и в финальных действиях фестиваля Gustor.
Если говорить о ритуальной жертве без уничтожения жизни, то это ключевое слово тибетской традиции.

И вот эту красивую большую рыжую собаку тоже привели для sacrifice.
Обратите внимание: хозяин собаки, так же, как и хозяин лошадки повязан кхадаком - белым шарфом, который всегда ознаменует сакральность процесса.
Кхадаки перед церемонией sacrifice освящаются ламами в гонпе и именно ламы повязывают хозяевам животных кхадаки как благословение.

Другой важный термин в буддийских нарративах — གཏོར་མ་ (gtor ma).
Он обозначает жертвенное подношение или ритуальный объект — торма.
Смысл gtor — это то, что отдаётся, что выводится из обычного хозяйственного обращения и помещается в ритуальное пространство.
Этот термин часто связан с очищением, защитниками и финалом ритуального действия.
Само название Gustor (དགུ་གཏོར་) буквально означает «жертва (торма) двадцать девятого дня».
И здесь «жертва» — это именно gtor, а не акт уничтожения.
О Подношении Тормы мы уже говорили - ссылка кликабельна.

Существует и более общий термин — བསྐྱིན་པ་ (sbyin pa), означающий давание, дар, щедрость.
Он относится прежде всего к этическому измерению буддийской практики и реже используется в описании ритуалов Цама, но иногда встречается в объяснениях лам как указание на сам принцип подношения.

При этом важно подчеркнуть:
в буддийском ритуальном языке не используются слова, обозначающие убийство, такие как:
བསད་ (bsad) — «убить» или
གསོད་ (gsod) — «зарезать».
Если бы речь шла об умерщвлении живого существа, то применялись бы именно эти термины.
В тех ритуалах, о которых идёт речь, они не используются.

Таким образом, уже на уровне языка становится ясно:
то, что в переводе часто называют sacrifice, в тибетском буддизме относится к сфере подношения и выведения из обыденного, а не к насилию или лишению жизни.

Мы снимали происходящее на два девайса, и съемки получились очень разные, вот тут самое время поговорить о восприятии sacrifice.
Поскольку в Ханле Гонпе мы присутствовали на ритуале впервые, то не очень понимали где и когда будут происходить ключевые моменты - многие из них я увидела только когда монтировала видео и в следующем году это  позволит нам разместить камеры в нужных местах.
Вообще такие ритуалы с нуля не снимаются вменяемо:
тут нужна либо помощь ламы, который вовремя переключает внимание и камеру на важное событие, либо неоднократное присутствие и потом разбор отснятого материала.
Ламы традиционно были заняты внутри sacrifice, поэтому пришлось справляться самим.
Так вот, когда на монтаже я увидела две практически несовместимые версии отснятого, то решила просто собрать два видео-ролика.
Ролик первый - тут, скорее, просто последовательная документация происходящего.

Я много пыталась говорить с ламами на тему жертвоприношений, но объяснение всегда короткое, красиво-академическое:
«Мы готовы пожертвовать телесным ради духовного».
И это не философское рассуждение и не попытка «разъяснить смысл».
Скорее, это формула, позволяющая ритуалу существовать, не разрушаясь под грузом слов.
Но для меня, как для наблюдателя, который видит этот жест год за годом, такого объяснения оказывается недостаточно.
Возникает другой вопрос — не почему это делают, а что именно здесь приносится в жертву.
Остается ощущение недоговоренности, опять стандартная для Цама ситуация: интуитивно все понятно, правильно, закономерно и слова не нужны, а перевести в слова - не могу.

Вообще чем отличается жертвоприношение в Ханле, так это - домашнестью.
Как будто собралась своя-большая семья и проводят большой домашний ритуал, я вообще такое ощущение на жертвоприношении впервые отследила у себя, обычно все более помпезно-торжественно - вот ту же Карчу Густор посмотрите.
Очень много мирян принимали участие в ритуале, я дальше фотографиями буду текст разбавлять - обратите внимание.
Например, лучник, который запускад стрелы на 4 стороны света - тоже мирянин.
Туристов не было вообще, и не понимаю - куда они враз делись, вроде бы их никто и не выпроваживал с гонпы, единственная туристка, которая периодически мелькает в кадре, снимающая на телефон - наша.
Бабушки под стенами гонпы сидят, что-то между собой беседуют, дети играют в сторонке, вот какая-то такая атмосфера, без напряженности - ритуал тек-протекал очень естественно, сам по себе.
А вот тот самый лучник-мирянин, он на предыдущей фотографии шест с ячьими хвостами держит:

Ок, про академический контекст жертвоприношений в тибетском буддизме.
Этнографические исследования гималайских регионов показывают, что ритуальные жертвы исторически были способом восстановления равновесия между человеческим миром и силами, воспринимаемыми как превосходящие его — духами местности, болезнями, кармой, стихиями.
С распространением буддизма такие практики не исчезли полностью, но были трансформированы.
Функция ритуала сохранялась, форма менялась:
реальное насилие заменялось символическим действием, убийство — знаком, жестом, подношением без разрушения жизни.
В этом контексте жертва понимается не как уничтожение живого существа, а как признание предела человеческого контроля над жизнью.
В наблюдаемом ритуале в жертву приносится не животное.
И не тело как таковое.
Жертвой становится отождествление жизни с телесной опорой.
Животное — живое, сохранённое, временно выведенное из хозяйственного мира — оказывается носителем телесного принципа.
Через него телесное вводится в сакральное пространство и там перестаёт быть абсолютом.
Это не отказ от жизни и не отрицание тела.
Напротив — телесное доводится до предела значимости, и именно в этом пределе отпускается как окончательная опора.

Следующий любопытный вопрос:
Почему в жертву приносится животное, а не человек?
Кстати, раньше в боновские времена именно человеческие жертвы приносились.
Этот вопрос - про желовеческую жертву возникает неизбежно — и внутри традиции он тоже существует, хотя почти никогда не формулируется словами, или, скажем так - именно такими словами.

Человек не может быть введён в этот ритуал напрямую, и не  потому, что он «слишком ценен», а потому, что он слишком нагружен.
Человеческое тело всегда уже связано с личной историей, именем и статусом, моральной ответственностью, социальными ролями, идеей выбора и согласия.
В тот момент, когда в ритуал входит человек, жест перестаёт быть объективной жертвой, а превращается в драму субъекта: в подвиг, испытание, насилие или демонстрацию.
Это здесь - очень лишнее, и это разрушило бы саму логику финала.

Животное — другое.
Животное представляет чистую телесность, жизнь до рефлексии и до языка.
Оно не интерпретирует происходящее, не принимает решений и не вступает в этическую сделку.
Именно поэтому через него может быть выражено то, что невозможно выразить через человека: телесное без «я».

Кроме того, человеческое тело в буддийской традиции уже является местом практики — индивидуальной, внутренней, невидимой.
Работа с человеческим телом происходит в медитации, дисциплине, обетах, пути.
Коллективный ритуал не дублирует эту работу — он выносит её наружу, в общее пространство.

Животное становится носителем телесного принципа за пределами личности.
Оно позволяет общине совершить жест, не превращая его в испытание конкретного человека и не разрушая социальную ткань.

Есть, вероятно, и ещё одна, более тихая причина.
Человек способен согласиться или отказаться.
Животное — нет.

Поэтому, вводя животное в ритуал и при этом сохраняя ему жизнь, традиция показывает предел допустимого:
жертва возможна только там, где она не превращается в насилие над волей и не требует героизма.

Так ритуал остаётся тем, чем он является в финале буддийской мистерии с исполением Танца Цам:
не испытанием, не подвигом и не драмой, а жестом отпускания, в котором никто не должен доказывать свою готовность ценой себя.

Почему ритуал sacrifice происходит именно в финальный день буддийской мистерии?
В Ханле Гонпе это третий день мистерии, когда сначала - sacrifice, а потом торму подносят - как закрывающее мистерию действо.

Ритуал sacrifice появляется только в самом конце не случайно, он невозможен раньше — ни до Цама, ни в его середине.
Буддийская мистерия с исполнением Чам Данс — это ритуал активного действия:
движения, разрушения, очищения, изгнания, работы с формами.
В нём есть драматургия, конфликт, напряжение, победа.
Это фаза, в которой мир приводят в порядок, чистят - если можно так выразится, наполняют-насыщают дхармой (учением).
К финальному дню эта часть работы завершена.
Формы разрушены, демоны «побеждены» ( в кавычках!!!! на самом деле, правильнее сказать - обозначены), пространство очищено, ритуал исчерпал себя как действие силы.
Дхарма восторжествовала.
И именно в этот момент остаётся то, с чем нельзя работать напрямую —привязанность к телесному как к последней опоре существования.
Её, эту привязанность, невозможно разрушить, изгнать или победить.
С ней нельзя вступить в поединок, её можно только обозначить и отпустить.
Вместо этого появляется жест mchod pa — подношение, и gtor — выведение из обыденного и отдавание.
Живое существо вводится в ритуальное пространство после того, как всё остальное уже сделано, чтобы показать:
речь идёт не о действии, а о предельной точке, где телесное признаётся важным — и именно поэтому перестаёт быть абсолютным.

Sacrifice — это не кульминация в драматическом смысле.
Это точка тишины, в которой больше нечего делать, и остаётся только совершить жест, не разрушающий жизнь, но и не удерживающий её.
Поэтому sacrifice возможен только здесь — когда ритуал уже не требует силы и может позволить себе отпускание.
Кстати, именно после жертвоприношения выходят маски, которые уже не чистят - структурируют пространство, а гармонизируют его и закрывают.
Тут опять-таки отсылаю к подношению тормы - посмотрите как там лихо Маски танцуют.

Еще момент:
Почему в жертвоприношении участвует именно живое существо, а не торма?
Почему нельзя все то же самое сделать посредством тормы?

В ритуалах тибетского буддизма подношение чаще всего совершается через торма — ритуальный объект, созданный специально для этого действия.
Торма удобна, универсальна и полностью контролируема: она изначально предназначена для подношения и не имеет собственной жизни.
И именно поэтому в финальном дне буддийской мистерии торма оказывается недостаточной.
Речь здесь идёт не о подношении как таковом, а о предельном жесте, который затрагивает саму основу существования.
Торма — это форма, она символизирует телесное, но не является жизнью: она не дышит, не движется, не сопротивляется и не ускользает.

Живое существо — другое.
Оно не создано для ритуала: оно существует до ритуала и после него.
Оно не принадлежит ритуальному пространству по умолчанию.
Именно поэтому оно и используется в Чам Дансе.

Выведение живого существа во двор монастыря — это акт временного переноса самого принципа жизни в сакральное пространство.
Не символа жизни, а жизни как таковой — телесной, тёплой, непредсказуемой, не поддающейся полному контролю.
Торма можно уничтожить без последствий.
Живое существо — нельзя.
Именно это делает жест предельным.

В ритуале sacrifice жизнь не отдаётся, а ставится на границу.
Она признаётся как высшая ценность (потому что жизнь - это возможность проживать карму, и возможность практиковать) — и именно поэтому не может быть уничтожена.
Жертва здесь заключается не в утрате, а в том, что телесное выводится из режима собственности и использования.
Животное на время перестаёт быть:
— хозяйственным ресурсом ( кстати, год после sacrifice животное только живет, никак не участвуя ни в каких работах, сыто кормится и холится - некий ритуальный вариант нирваны(?),
— средством выживания,
— частью повседневного мира.

Оно становится носителем того, что невозможно выразить иначе:
признания того, что жизнь не сводится к её утилитарной функции и не принадлежит человеку полностью.

Торма для этого слишком безопасна: она не рискует, даже, если это ритуальный риск.
Торма не ставит под вопрос границу между сакральным и повседневным.
Живое существо — ставит.
Именно поэтому в финале буддийской мистерии используется не торма, а жизнь, которая остаётся жизнью.
Не как объект разрушения, а как то, что нельзя разрушить, даже принося в жертву - вот это ОЧЕНЬ важно:
жертвуя тело, мы не лишаемся жизни, жизнь есть нечто большее, чем тело.

Почему ритуал sacrifice не объясняют и не комментируют европейцам, да и внутри традиции что-то я особых комментариев не нашла.
Sacrificeл почти не объясняют — и это не пробел знания, а осознанная позиция традиции - как мне кажется.
Это уровень дистинкции, ну все равно как объяснять стульность стула.
И не только к sacrifice это здесь относится, а практически ко всему:
это именно та точка, где буддизм перестает быть философией, и становится религией, и далеко не всем в эту религию надо.
Так вот, в тибетском буддизме, как религии, различают знание, которое передаётся словами, и знание, которое осваивается через участие и sacrifice относится ко второму типу, он не предназначен для разъяснения, потому что его смысл не может быть закреплён в формуле, не утратив своей точности.
Внутри традиции такие действия не обсуждают подробно ещё и потому, что объяснение преждевременно переводит жест в концепцию,  а sacrifice работает именно на границе, где концептуальное мышление должно остановиться.
Любая попытка «пояснить» его превращает живой жест в интерпретацию и тем самым ослабляет его действие.
Кстати, в самом этом подходе есть громадная разница между субкультурами философии тибетского буддизма и его же как религии.

Есть, как мне кажется, и ещё одна причина.
Ритуал sacrifice касается предельных оснований жизни — телесности, уязвимости, зависимости существования от того, что не поддаётся контролю и эти темы не считаются предметом публичного обсуждения.
Их не объясняют, потому что объяснение создаёт иллюзию освоения того, что по самой своей природе не может быть освоено умом.
Поэтому ламы говорят о нём кратко и просто: формула вроде «мы готовы пожертвовать телесным ради духовного» — не толкование и не учение, а рабочий знак, достаточный для тех, кто находится внутри ритуального поля.
Для остальных он и не предназначен, да и не нужен, наверное.

Кроме того, подробное комментирование таких действий нарушило бы важное равновесие:
слишком точное словесное объяснение либо свело бы ритуал к этической проблеме, либо превратило бы его в экзотический объект.
В обоих случаях был бы утрачен главный смысл — жест отпускания, совершаемый без демонстрации и без утверждения.

И самое главное - для тех, кто внутри традиции тибетского буддизма, sacrifice - очень естественный, само-собой разумеющийся ритуал, тут просто НЕЧЕГО объяснять, поскольку оно и так все ПОНЯТНО.
Внутри традиции ритуал sacrifice не обсуждают и не анализируют, его просто  совершают, он происходит так же естественно как происходит смена времен года, например.
Смысл возникает не в словах, а в самом факте совершения — и каждый, кто присутствует, соприкасается с ним настолько, насколько готов и насколько это ей/ему вообще нужно.

И вот тут самое время для второго видео-ролика о том же самом жертвоприношении на буддийской мистерии Ханле Густор:
(по сути - тут снят тот же самый ритуал, но немножко из других эмоциональных нарративов)

Этот текст выше не пытается расшифровать ритуал sacrifice и не предлагает универсального толкования.
Он возник из многолетнего наблюдения, из присутствия, из попытки не пройти мимо жеста, который повторяется снова и снова — и при этом не становится привычным.
Внутри традиции ритуал sacrifice не объясняют, потому что он не предназначен для объяснения.
Он не сообщает знание — он создаёт ситуацию, в которой знание перестаёт быть главным инструментом.
Здесь важно не понять, а оказаться рядом: увидеть, как телесное выводится на границу сакрального.
И научиться самому выходить на эту границу - ну, это, если очень карма хороша).
Любая окончательная, завершающая написанное формулировка по sacrifice была бы неточной:
она либо упростила бы происходящее, либо подменила бы жест интерпретацией.
Поэтому всё, что я могу сделать честно — это зафиксировать сам факт sacrifice и позволить себе как можно чаще находится в нем).
Да, и Олень любимый так славно после жертвоприношения на подношении тормы танцует....

p.s. Где заканчивается тело?
Sacrifice не предлагает ответа в форме формулы и не стремится к разъяснению, но снова и снова возвращает к одному и тому же вопросу — где именно заканчивается тело, не как биологический объект и не как граница кожи, а как опора, как предел, как то, на что мы почти незаметно для себя опираемся, принимая это за окончательное основание существования.
В ритуале sacrifice тело не разрушают и не отвергают — его выводят на границу, живым, тёплым, движущимся, ускользающим от полного контроля, и именно в этот момент становится ясно, что тело заканчивается вовсе не там, где его можно повредить, сломать или уничтожить.
Оно, тело, заканчивается в той точке, где перестаёт быть единственным основанием жизни и единственным условием её продолжения.
Ритуальная жертва без убийства показывает это с предельной точностью: жизнь сохраняется, тело остаётся телом, но исчезает иллюзия того, что телесное — это последнее, за что можно и нужно держаться, как за окончательную гарантию бытия.
И, возможно, именно поэтому sacrifice не объясняют и не комментируют, потому что он не про знание и не про интерпретацию, а про опыт встречи с границей, за которой тело ещё есть, продолжает дышать и двигаться, но уже не определяет всё.

МИРА И ЗДОРОВЬЯ НАМ ВСЕМ!

ritual sacrifice buddhism, sacrifice without killing, Tibetan Buddhism ritual, Cham dance, Tsam dance, final ritual Cham, Hanle Monastery, Hanle Gompa, Buddhist rituals Ladakh, Gustor festival, animals in Buddhist rituals, ritual offering mchod pa
ритуальная жертва, жертвоприношение в буддизме, жертва без убийства, тибетский буддизм, Танец Цам, финал Танца Цам, буддийские мистерии, буддийские ритуалы Ладакха, монастырь Ханле, Ханле Гонпа, буддийские ритуалы Занскар, животные в буддийских ритуалах, смысл жертвоприношения, ритуал Цам в монастыре, Ханле Густор, буддийский монастырь Ханле Гонпа, Ладакх